В России не любят полицейских, при этом 10 % всех смертей полицейских — это самоубийства. Перестать «быть ментом» сложно: сотрудникам кажется, что их работа на всю жизнь, а после можно идти только в охранники. Тех, кто все-таки выбрался из касты силовиков, разыскал спецкор The Village Андрей Яковлев. Вот истории четырех полицейских, которые уволились и не пожалели об этом.

Быстрый переход к историям: эшник, патрульная, борец с коррупцией, конвоир

Автор

Андрей Яковлев

Редактор

Кирилл Руков

Фотографии

Дарья Трофимова, Мария Кушнир

Владимир Воронцов, 34 года

Воронцов — уникальный человек. В его паблике больше 300 тысяч подписчиков, а телеграм-канал «Омбудсмен полиции» входит в десятку самых цитируемых в России, между Кадыровым и Соловьевым. Он отслужил 13 лет, в том числе в Центре по борьбе с экстремизмом: обыскивал офис Навального, ходил на митинги, поймал чиновника-педофила. На службе считался «залупологом». После увольнения полгода работал на телевидении. Сейчас он один из самых известных бывших полицейских и глава единственного настоящего полицейского профсоюза. Воронцов считает, что нормальные люди из полиции уходят и будут уходить.

Мне нужно было найти во «ВКонтакте» пять свастик в неделю. Так же, для статистики, я регулярно ездил в общежитие Плешки и спрашивал коменданта, нет ли у них в вузе террористов

По юности я общался с националистами, был знаком с Марцинкевичем и подумал, что прикольно было бы совместить знание субкультур и навыки опера, поэтому перевелся в отдел по борьбе с экстремизмом. В 2011 году я задержал группировку антифашистов, которые выслеживали и расстреливали правых. В стране тогда только зарождалась протестная активность, мы постоянно ходили на митинги. Никого не фотографировали, просто выявляли лидеров — это называлось «поводить жалом». В то время задачей ЦПЭ было найти общеуголовные преступления, которые совершаются по идеологическим соображениям. Тогда еще не было полиции мыслей и посадок за репосты. Ментовка начала деградировать позже.

Но все равно уровень работы отличался от всех отделов, где я работал раньше. На Петровке мы занимались и прослушкой, и наружкой, и «снятием информации с технических каналов связи». Я лично задержал педофила — судебного пристава. Еще какое-то время мы занимались мигрантами. Я нашел в Новой Москве огромный особняк за высоким забором с охраной, в который нелегально привозили людей из других стран. Докладываю о коттедже начальнику, а он спрашивает: «Ты когда-нибудь летал на вертолете?» — при мне звонит и просит вертолет. Мы полетали, я сфотографировал участок, нарисовал карту. Показываю начальнику видео, а он: «Ну, здесь нужно человек 100». И в день икс два вертолета с десятью омоновцами зависают над участком, остальные 90 сносят шлагбаум и всех задерживают. Самое смешное, что нелегалов там было много и мы потратили огромные силы, а приговор организатору в итоге — штраф 50 тысяч рублей. Вертолет больше солярки сжег, пока мы туда летели.

Водка в метро, человеческая грязь и свастики

Когда я только пошел в ментовку, думал, что буду заниматься благородным делом — бороться с преступностью. Я тогда играл в Quake в компьютерном клубе, и один чувак из нашей команды искал себе замену в патрульно-постовую службу. Разочаровался я в первый же час. 3 января 2004 года, вся Москва отсыпается после новогоднего бухыча, я выхожу на смену. Все красиво: менты по форме, в бушлатах, на столе — наручники, бронежилеты, дубинки. Нам выдали фотороботы, и я стал добросовестно всматриваться в лица прохожих. Думал: «Блин, они по 20 лет работают и никого не поймали, а я в первый день по-любому поймаю». На станции «Марьино» прапорщик подходит и говорит мне: «Я такой-то, командир такого-то отделения. Я пью пиво „Московское бочковое“. Выпиваю одну бутылку за семь секунд. Засекай». Покупает в ларьке и выпивает прямо в форме.

Весь трешак в ментовке, который сейчас прорывается наружу, тогда был нормой жизни. Не было ни ютьюбов, ни смартфонов с камерами, и никто не боялся публичности. Нам стабильно платили деньги, а трудности казались временными, плюс я учился и работал в одном направлении и не понимал, чего хочу от жизни. Через три месяца меня отправили в учебную часть. Там мы просто ходили в наряды, мыли полы и красили заборы.

В 21 год меня сделали младшим лейтенантом. В подчинении 37 человек, многим из которых под 40 лет. Я прыгнул через голову — конечно, были недовольные. Меня тоже не устраивали ни подчиненные, ни начальство. Оно считало, что сопровождать поезда в метро — это правильно. Но один милиционер в одном в вагоне — идиотизм, он ничего не сделает в одиночку. Лучше усилить контроль в криминогенных точках: выявлять подозрительных личностей, бороться с торговлей, выправлять бомжей из метро. А мои подчиненные ничего делать не хотели — просто жрали водку в катакомбах, спали, играли в карты и подделывали маршрутную карточку. Проработав там полтора года, я понял, что тупею. В округе в сутки совершалось 50 преступлений, из которых 30 раскрывали. В метрополитене же стабильно — 0:0. Мне хотелось чего-то нового, реализовать себя, а в это время двоюродная сестра вышла замуж за мента-оперюгу. Походка вразвалочку, взгляд серьезный — короче, образец для подражания. Ну я и перевелся в уголовный розыск, в Люблино.

Угрозыск — это раскрытие очевидных преступлений. И конечно, жуткая палочная система. Каждая группа по два человека должна была раскрыть одно преступление в неделю, чтобы не работать в выходные. Проще всего раскрыть те, что связаны с наркотиками. Брали обычно тех, кто продавал своим друзьям. По сути, это перепродажа без навара, но формально — сбыт, который, конечно, не вел ни к каким крупным поставкам.

Часто занимались человеческой грязью: пьяными разборками и кражами. Люблино — район неблагополучный: чернь и пролетарии. Я чувствовал, что меня засосало в движуху и я плыву по течению. Работать приходилось на личной машине: бензин, принтер, краска и бумага тоже за свои деньги. Меня это не смущало, я радовался дурацким событиям типа грамоты за службу. Стал частью системы. Перерабатывать было в порядке вещей. В основном потому, что тебе самому прикольно. Дождаться преступника в засаде или приковать его к стулу и самому спать рядом в отделении, чтобы утром оформить. Я жил на работе и интересов в гражданской жизни не имел. Если начальство по дурости просило работать в выходной, я мог сказать свое «фи», но после этого могли дать выговор.

История про то, как Воронцова хотели уволить

Скрыть

Однажды меня хотели уволить. В то время я заочно учился на последнем курсе университета и хотел взять отпуск для написания диплома. Начальник УВД отказался подписывать мое заявление. Не вопрос — заявление об отпуске носит уведомительный порядок, поэтому отправляю заказное письмо. В понедельник не выхожу на работу — мне звонит начальник:

— Вы где?

— А почему вас это интересует? Я нахожусь в отпуске.

— А вы его оформили?

— Насколько я знаю, письма по Москве идут не больше трех дней.

— ****** [кошмар].

Никто так не делал раньше — у них был разрыв шаблона. Начальник УВД был в ярости. Первые пару месяцев он каждую пятницу говорил, что я сотрудник-предатель и по выходе из отпуска буду уволен. Но на самом деле, что я такого сделал? Избил задержанного, дал взятку? Нет, просто воспользовался своим правом пойти в отпуск. А вот если бы я взял взятку и меня бы посадили, начальник сказал бы: «Нормальный был опер, хороший парень, но не повезло, давайте ему скинемся на адвоката».

И вот я прихожу в первый день после отпуска — он смотрит на меня, потирая руки. Прожигает взглядом. А тогда ходили слухи, что начальник влез в тему с коммерсантами, куда не должен был лезть, и его заказали. В тот день в отдел зашёл мужчина и сказал дежурному: «В метро напротив меня сидели два человека и обсуждали, что сегодня 200 человек будут громить ТЦ „Москва“. В пакетах были железные прутья». А дежурному оставалось отработать десять минут до пересменки. Он говорит: «Мужик, ты присядь, посиди десять минут, потом примем у тебя заявление». Десять минут прошло — ничего не происходит. Мужик говорит: «Мне на работу надо, я пойду?» — «Иди, конечно. Завтра придешь, напишешь». А мужик был полковником. Вскоре наш начальник куда-то уехал, а через два часа вернулся уже за вещами. Он даже не успел меня уволить.

Когда же после угрозыска я наконец пошел работать в Центр «Э», в полиции резко усилилась роль штабов. Штаб — это такое подразделение, которое занимается не преступлениями, а статистикой. Именно они ввели палочную систему вообще во все сферы полиции. Мне нужно было найти во «ВКонтакте» пять свастик в неделю. Тогда никто не знал, является ли интернет публичной площадной, поэтому мы просто просили «ВКонтакте» удалить изображение и никого не сажали в тюрьму. Я направлял предписания, и мне было абсолютно насрать, удалят они свастику или нет. Проверяющим тоже было все равно. Нужно было просто выполнить план. Таким же образом для статистики я регулярно ездил в РЭУ имени Плеханова спрашивать коменданта общежития, нет ли в вузе террористов.

Профсоюз вне системы

Когда романтика в жопе играть перестала, я расхотел работать по выходным. Пошел в дежурную часть, а потом проверяющим конвойной службы охраны и изолятора. Вот так 11 лет отбивался от служебных проверок, а тут вдруг сам их провожу. Я решил делиться своим опытом и в 2017 году завел группу во «ВКонтакте», куда обезличенно записывал свои наблюдения и помогал тем, кого сам же кошмарил. Чем лучше рядовой сотрудник будет подготовлен к беспределу начальника, тем проще ему будет отказаться от выполнения незаконного приказа. Обычно полицейский сам виноват в своих проблемах, потому что он терпилоид и не знает, как действовать. Он может быть смелым парнем: бросится в огонь, спасет утопающего, но свои собственные права защитить не может.

Например, сотрудник не вышел работать в свой выходной — ему говорят: «Пиши объяснение». И все, мент срется в штаны. На деле не так страшен черт, как его малюют. Я помогаю сотрудникам четко и лаконично донести свою позицию со ссылками на приказы министра и другие законы. Сейчас в группе доступно больше 70 объемных и подробных ликбезов. Актив группы — человек 300. Раньше мы вместе направляли письма в органы власти, чтобы добиться справедливости. Так мы уволили двух начальников в Текстильщиках: опубликовали аудиозаписи, как начальник полиции в уродской манере разносил матом участкового за опоздание на 15 минут. Его уволили за поступок, порочащий честь и достоинство. А потом и его начальника уволили, который говорил: «У вас пивные сосочки скоро будут больше, чем у Даши. Пожрете свои хинкали и будете ходить вонять говном. Сколько вы мне приносите [денег]? Столько — а должен быть миллион долларов». Уэсбэшники (сотрудники Управления собственной безопасности. — Прим. ред.) благодарили меня, потому что не могли его никак уволить. Но когда поднялось народное возмущение, никакие бабки ему не помогли. А однажды мы добились поощрения сотрудника, который спас суицидника в Краснодаре.

Не надо обращаться в органы власти и записываться к начальству на прием — просто напиши в нашу группу о несправедливости. Хотя порой это плохо кончается. Плохому начальнику могут дать выговор, а человека, который рассказал правду, уволить. Но, может, это и к лучшему — пока не поздно, можно перековаться и найти себя в гражданской жизни.

На работе я считался залупологом, спрос с меня был меньше, чем с обычного сотрудника. За полгода до увольнения ко мне пришла самая серьезная проверка за всю жизнь, и она, как волна, *********** [разбилась] о скалу, я вышел сухим из воды. Это сильно подломило моего руководителя: потом мне уже никто не звонил по вечерам, никто не требовал работать в выходные. Я оказался в привилегированном положении, но понимал, что в целом придется терпеть еще семь лет этого говна, до пенсии. Все полицейские мечтают дожить до пенсии, но на самом деле, когда ты в 40 лет пенсионер, кому ты нужен со своим багажом знаний? Ничего не умеешь, переучиваться сложно. Выход один — ЧОП, шлагбаум.

Спустя полгода после того, как я завел группу, мне предложили работу продюсера криминальных новостей на канале «360°», и я ушел. Шока от новой жизни не было, я не нажирался и не сжигал ритуально форму, но какой же кайф носить бороду и одеваться так, как хочется. В ментовке ты весь какой-то зажатый, пиджак надел и сидишь, ничего сказать не можешь. Тебе каждый день сверху говорят: «Ты дебил, ты дебил». — «Да, я дебил».

Угрозы и деанонимизация

В сентябре я вышел на новую работу, а в ноябре ко мне домой пришли с обыском по делу подполковника Страпоненко (в «Омбудсмене полиции» Воронцов выложил фотографии с домашней вечеринки сотрудницы полиции, где она примеряет игрушки из секс-шопа; уголовное дело возбудили по статье 137 — «Нарушение неприкосновенности частной жизни». — Прим. ред.). Я все что угодно мог представить, но не обыск. На тот момент у меня в группе не было политики: не упоминалась фамилия Навального, не было критики министра МВД. Оказалось, что модель поведения «не ругать руководство, но выявлять косяки в регионах» не работает.

Моим делом занимались на самом высоком уровне, один из следователей сказал, что будет докладывать об итогах начальнику УСБ страны. Но суда не было, дело прекратили, потому что изначально фотографии всплыли не у меня, а на Fishki.net. Наверное, мои посты просто увидел министр или замминистра и подумал: «Что этот нигер себе позволяет?» Во время обыска они сказали, что хотят, чтобы я перестал публиковать внутренние документы с резолюциями министров. Если бы меня просто хотели запугать, то не пытались бы вести диалог. Хотя искать логику в их действиях — все равно что искать в жопе алмазы. Надеюсь, они понимают, что, устранив меня, ничего не изменится — со мной работает команда единомышленников.

Я решил деанонимизироваться и дал интервью «Дождю», а потом и другим изданиям. На момент обыска у группы было 55 тысяч подписчиков, сейчас — 333 тысячи. Нашу группу мониторят в МВД и СК, подписаны даже официальные аккаунты пресс-секретарей. Я ушел с телеканала и сейчас занимаюсь только профсоюзом. Меня серьезно прессует налоговая, поэтому не хочу вдаваться в подробности заработка. В основном донатят подписчики, но я их предупреждаю, что деньги могу просто пропить. Иногда мы напрямую собираем средства на лечение детей и на жизнь вдовам погибших сотрудников.


Служба в полиции — это обычная контрактная работа, и я не понимаю, зачем портить свое здоровье в уродских условиях и без какой-либо стабильности. Среди полицейских же огромное количество суицидов. Многие умирают по естественным причинам в раннем возрасте. Если б платили хотя бы тысяч 150, тогда бы я понимал, что работаю за деньги, а сейчас зачем? Зарплата не индексируется, в Москве тотальный недобор людей: по моим данным, не хватает 40 % сотрудников. Меньше людей — больше нагрузка. Нормально рассмотреть ничего не успеваешь, начальники ни во что не вникают, только топают ножкой, вынь да положь. Никто не думает о том, чтобы улучшить и наладить процесс, есть только статистика. Никто не думает о том, как помочь человеку — такой цели на инструктаже просто не существует. Обычно цели такие: пробить минимум 50 машин на розыск. Зачем, почему? Неизвестно.


Каждому герою The Village задал провокационный вопрос, давно ставший народной кричалкой. Позор ли России — мусора?

МУСОРА — ПОЗОР РОССИИ?

Скрыть

Несмотря на свой стаж работы в последнее время я стал употреблять все чаще и чаще слово мусор в отношении полицейских. Под этот собирательный образ попадают те сотрудники (причем в основном руководители), которые в угоду своих корыстных интересов откровенно злоупотребляют полномочиями и используют закон в личных целях. Это настоящие мусора, это позор России, ведь они давали присягу и торжественно клялись соблюдать закон. Рано или поздно такие люди оказываются фигурантами уголовных дел. Но в то же время есть у нас и честные нормальные сотрудники, к которым данная фраза не применима.

Ольга Борисова, 25 лет

Пошла в полицию в 18 лет, когда была «котеночком», потому что не знала, чем хочет заниматься в жизни. Работала патрульной: задерживала распивающих на улице и ездила на вызовы, помогала бабушкам. Старшие коллеги пытались подкатить и отпускали сексистские шутки. В отделе царила атмосфера страха и унижения. После ухода Борисова стала участницей Pussy Riot, отредактировала книгу Марии Алёхиной. Сейчас учится в Израиле и хочет снимать документальное кино.

Он говорил: «Ничего страшного, скоро командир переключится на кого-то другого. Нужно просто проглотить, и все будет нормально»

Начальство регулярно устраивало дрочку. Командир взвода пытался со мной флиртовать, а потом мог резко вздрючить за непрошитую служебную книжку. Я как сумасшедшая объясняла, что мне старшина выдал уже сразу такую, а командир снова: «Ну и зачем ты эти нитки вырывала?» Моему напарнику Андрею было 23 года, но выглядел он на 40, без блеска в глазах. Он говорил: «Ничего страшного, скоро командир переключится на кого-то другого. Нужно просто проглотить, и все будет нормально». А зачем это терпеть?

При этом, когда ты глотаешь несправедливость по отношению к себе, тебе потом не жалко обычных людей, которые попали в беду. Хотя призвание сотрудника полиции — помогать людям. Плюс из-за психологических манипуляций ты перестаешь чувствовать себя частью общества, чувствуешь искусственное разделение на сотрудников полиции и обычных граждан.

Тебя засирают не только потому, что ты ниже рангом, а потому, что ты еще и девочка. При этом ты для них свежее мясо, на котором можно отрабатывать пикап-навыки. Сержант Валера даже приезжал за мной утром на служебной машине с кофе. А по вечерам домой отвозил на своей машине сержант Антон. Про меня постоянно распускали слухи. То потому, что я не даю, то потому, что якобы с кем-то сплю.

Мне очень хотелось уйти из-за мудаков-сексистов. Постоянно плакала, как маленькая девочка, но не уходила, потому что такой поступок выглядел бы как слабость. Мне говорили: «Ты девочка, ты не будешь никогда опером, будешь в кабинете писать бумажки. Посмотри на себя — кого ты можешь поймать, тебя саму нужно охранять». Так говорят всем девушкам в полиции, поэтому женщины, которые работают там по 20 лет, — кобры. Они становятся жестче, чтобы с ними никогда так не разговаривали. Я хотела стать коброй.

«Декстер», взятки и страх

В детстве я мечтала стать актрисой: ходила в кружок, играла в спектаклях, но даже не пыталась поступить в училище — шансов было мало. Я училась в колледже, работала в «Мегафоне». Про место в РОВД узнала от знакомого: мне было 18 лет, я была котеночком и вдохновилась сериалом «Декстер». Просто хотела помогать людям, которые попали в беду. Мама была счастлива от моего выбора, а друзья поржали: «Смешно, будешь мусором».

Меня взяли в уличную полицию, которая патрулирует участки, — ППСП. В первый же день лейтенант сказал: «Что ты здесь делаешь, дитя? Тебе 18 лет, зачем решила свою жизнь угробить?» На улице холодно, старший напарник повел меня в восточное кафе. Темный зал, мы садимся на диван, он дает мне рацию, кладет голову на стол и спит. Так было каждый раз, но почти всегда мы мерзли. Красивая полицейская куртка под 14-часовым дождем превращается в мокрое одеяло. Греться заходили в метро и сидели, поджав ноги, на лестнице, как бомжи.

Если патрулируешь район на машине, то работаешь по заявкам, и твоя помощь очень нужна. Однажды мы спасали бабушку, которая потеряла сознание в квартире. В другой раз я помогла женщине и отдала ей собаку, которая была за оцеплением из-за пожара в доме. Когда же работаешь на посту, нужно задержать минимум трех человек в день. Это неуставное правило, как план продаж. Если перевыполнил в прошлом году, в следующем планку поднимут. Хотя мы ничего не фальсифицировали, не приходилось: куча людей пьет пиво во дворе или курит у метро. Твоя задача — просто найти их. Работал в отделе один мальчик, который считал, что в России нет палочной системы. Он знал законы лучше нас всех, вместе взятых, лучше начальников. Конечно, его в итоге уволили.

Я взяток не брала и осуждаю их, но регулярно видела, как берут. Если тебе за 12 часов нужно сделать троих задержанных, то на остальных нарушителях некоторые решают заработать. По манере разговора легко понять, как будут развиваться события. Нормальный мент не будет говорить: «Поедем в отдел, да, или как?» За 500 рублей вопрос решается.

Сделать со взятками я ничего не могла. Расскажу я начальству, и что? Это же уголовное дело, а ответственность на руководителе. Если бы на моих глазах вымогали деньги у невиновных, я бы уволилась. В целом я не понимаю, почему нельзя пить в общественных местах. Да, мы не можем отрицать закон, но, когда адекватные ребята пьют пиво и дают 500 рублей, чтобы не тратить время в вонючем предбаннике ОВД, у меня не болит сердце.

После стажировки меня отправили в учебную часть. Три раза в день построение, ходим только строем — короче, бессмысленная дрессировка послушания. А если командиру что-то не нравится, останешься до девяти вечера стоять на месте или маршировать. Тебя легко могли вытащить из строя и унизить перед тысячей человек.

Вся система держалась на страхе. Один из мальчиков в учебке сошел с ума. Замкнутый парень, который пошел в полицию под давлением отца. На одной паре ему поставили четыре двойки подряд, и все. На следующий день он не встал с кровати. Не пошел на завтрак, пропустил построение. Смотрел в потолок и не двигался. До машины его несли прямо с кроватью. Пришел в себя он только в больнице, когда однокурсники перекладывали его в палату-клетку для подозреваемых в совершении преступления. Он сказал: «Что вы делаете, пожалуйста, отпустите меня».

Я сейчас учусь в прозападном университете в Израиле и не могу даже представить, чтобы кому-то поставили двойку как наказание. Оценки должны отражать знания, а не отношение к тебе.

Увольнение, Pussy Riot и Израиль

В полиции ты должен стать или крысой, или терпилой. Крыса — это тот, кто адаптируется и принимает правила игры. Пример: у подментованных мигрантов, которые около метро продают носочки и селедку, есть договоренность с местным начальником полиции. Если на них жалуются, то ты просто просишь их отойти на полчаса, потому что не можешь их задержать, несмотря на то что они торгуют незаконно. И вот ты уже не сотрудник полиции, а личный сотрудник своего начальника.

Мне не хотелось быть ни крысой, ни терпилой. Когда стало совсем мерзко, я пришла к начальнику роты и сказала, что увольняюсь. В глазах стояли слезы, я ведь параллельно поступила в Академию МВД, собиралась стать опером. А командир взвода сказал, что я все правильно сделала и полиция — это не мое. Это говорил человек, который постоянно чморил других, ездил пьяным за рулем и потерял в баре служебное удостоверение. Да, полиция — это его. Я готова в чьих-то глазах казаться слабой, но зато иметь комфортную жизнь.


После увольнения я долго не могла найти чем заняться, сидела у мамочки на шее. После убийства Немцова все сильно поменялось. Я стала читать TJournal, смотреть разные документалки, интересоваться политикой. Поехала в суд по плакатному делу Жоры Албурова. У меня появились оппозиционные друзья, я работала на избирательной кампании Ильи Яшина, познакомилась с Полиной Немировской и Машей Алехиной — стала редактором ее книги «Riot Days», помогала с интервью. По книжке в итоге создали шоу, с которым мы около года ездили по миру.

В 2018 году меня позвали работать в правозащитный проект «Открытой России». По факту я, как и раньше, боролась с несправедливостью, но теперь другим способом. В Израиле я осталась после выступления на писательском фестивале. Решила все-таки получить вышку, поступила здесь в университет. Сейчас учусь на втором курсе, изучаю visual studies. Хочу снимать документальное кино.

Каждый раз, когда я думаю, что я никто и ничего не добилась, то вспоминаю, что было в моей жизни четыре года назад и как круто я все изменила. Так что опыт работы в полиции дает мне уверенность: всегда есть возможность не соглашаться.

Мусора — позор России?

Скрыть

«Мусора — позор России» — это политический слоган. Мне не 15 лет, и я понимаю, что фраза ничего не изменит. Я долго не использовала эту формулировку, но после какого-то протестного митинга, когда сотрудники полиции в очередной раз защищают государство вместо населения и просто ****** [избивают] мирных людей, я написала эту фразу в соцсети. «Мусора — позор России» — это ответ и оценка простых людей того, что они видят на улице, потому что уличная полиция — это лицо полиции. Мы не знаем их имен, потому что они их засекречивают и прячут лица. Поэтому мы не можем поименно называть кого-то плохим. То, что они делает на митингах, — это ужасно, это не то, чему учат сотрудников полиции. Эти люди — позор. Поэтому у нас никто не доверяет полиции. Ни у кого при взгляде на полицейского не возникнут положительные эмоции. Полицейские — это всегда проблемы.

Юрий Покровский*, 26 лет

В уголовном розыске Юрию нравилось: боевитый коллектив, облавы на торговцев спайсами и поиски похищенных картин. Но в отделе экономических преступлений, который раньше был элитой, оказалось по-другому. ОБЭПу нельзя бороться с серьезной коррупцией, нельзя ловить крупных чиновников, можно лишь врачей и учителей. Юрий ушел и теперь учит воевать африканские и ближневосточные страны. В будущем хочет стать политиком.

Полицейских начальников ставят на должность не для того, чтобы не было коррупции, а чтобы ее контролировать

В моем роду все предки с середины XIX века служили в армии. Сын художника хочет быть художником, а сын потомственного военного хочет пойти в суворовское училище. Окончив его, я поступил на юрфак МГУ, который тогда был островком либерализма. Пары были как мини-митинги, на которых преподаватели постоянно критиковали государство. Мы учились в одном здании с филфаком, и, заходя в курилку, я слушал дебаты про Канта, Гегеля и обсуждение административных преюдиций.

В органы же я пошел на третьем курсе юрфака из-за фильма «Место встречи изменить нельзя». Я искренне хотел бороться с бандитизмом, поэтому пришел в районную ментовку и попросился стажером. Уже тогда был дефицит кадров, и меня, дурака с чистыми глазами, направили в уголовный розыск. Я хотел увидеть настоящего жулика.

Коллектив был боевитый. Я в основном помогал писать документы и участвовал в оперативных мероприятиях: смотрел, где стоят бандиты, вычислял их машины и так далее. Уже в 2010-х мы активно занимались облавами на продавцов спайсов. Мне все нравилось.

Однажды у одного известного кинопродюсера украли картины на миллион долларов. Чтобы найти их, мы пошли на Патриаршие пруды к Абраму Моисеевичу — потрясающе начитанному старичку, коллекционеру еврейской наружности, который еще при Советах переправлял иконы в капиталистические страны и даже сидел за это. Он был единственным человеком, который мог рассказать, куда делись картины, но сдавать свои контакты не хотел. Я увидел на столике шахматы — он играл сам с собой — и предложил поединок: если он выигрывает — мы забываем к нему дорогу, если я — он говорит, где искать картины. Абрам Моисеевич проиграл. Картины мы нашли на питерской таможне через полгода.

На второй год службы я начал замечать, что все люди, которые мне нравятся, куда-то пропадают. Одни увольняются, на других заводят уголовные дела. Вдобавок век бандитской преступности заканчивался, и мне захотелось повнимательнее рассмотреть белых воротничков, поймать коррупционеров и мошенников. Для этого я пошел в ОБЭП, который сейчас называется Главное управление экономической безопасности и противодействия коррупции.

Оказалось, что это еще более беззубая организация, чем угрозыск. Однажды мы задержали чиновников из московской мэрии, которые нелегально продавали квоты на перевозку пассажиров частным компаниям. Также эти же пять инспекторов штрафовали перевозчиков на огромные суммы, а потом предлагали снять штраф за половину стоимости. Нити расследования вели на гораздо более высокий уровень в мэрии. Но робкие попытки спросить начальство о том, можно ли допросить высокопоставленных чиновников, ни к чему не привели. Зато всех арестованных нами инспекторов внезапно отпустили из СИЗО под домашний арест. Они тут же признали вину и получили по два-три года без изучения доказательств вины. Я думаю, с ними договорились, чтобы они за деньги взяли вину на себя. Получилось, будто мы выяснили, что пять инспекторов тупо воровали без ведома начальства. Когда маховик репрессий начал раскручиваться в отношении начальства, он тут же остановился.

Второй раз я разочаровался в ОБЭПе из-за уголовного дела против врача больницы, который за 30 тысяч рублей продал не третью, а вторую группу инвалидности. МВД окончательно проиграло аппаратную войну после дела Сугробова и больше не может заниматься глобальными темами и настоящей борьбой с коррупцией. Теперь это задача ФСБ. Ведомству надо оправдывать свое существование, поэтому оно борется с мелкими взяточниками — учителями и врачами, этими социально опасными гражданами.

Конечно, в ОБЭПе берут взятки, иначе откуда у обычного сотрудника непаленые шмотки Louis Vuitton, Dolce & Gabbana, часы Patek Philippe? Есть банальное воровство, есть взятки за развал дела, есть лоббистские услуги. Полицейских начальников ставят на должность не для того, чтобы не было коррупции, а чтобы ее контролировать. Самое главное — это не лезть в чужие интересы. Вы думаете, о полковнике Захарченко, который тогда был начальником одного из управлений ОБЭП, никто не знал? У него дома наличкой два бюджета Тверской области. Человек имел восемь квартир, 42 машины. При этом он просто серый держатель кассы.

ЧВК Вагнера и Госдума

Я все сопоставил: работу с утра до ночи, дела об инвалиде и инспекторах, мнение жены — и решил уволиться. Меня уговаривали остаться, все начальники в такой ситуации говорят одно и то же: «За забором очередь на твою должность, а ты сам больше нигде не найдешь работу». Из шести человек, с которыми я сидел в соседних кабинетах, сейчас никто не работает в полиции. Трое сидят, один точно не за дело. А с двумя другими я случайно встретился на митинге 27 июля.

Вообще, без образования найти работу легче, чем с образованием: «Яндекс.Еда» принимает всех. Если же хочешь заниматься серьезными вещами, то надо понять, что ты любишь. После полиции я поработал в энергетике, но это не то, чем я хотел заниматься, меня просто никуда не брали.

В итоге по знакомству я попал в международную консалтинговою фирму, которая в том числе занимается и военным направлением. Наш заказчик — это африканское или ближневосточное государство, которое имеет напряженные отношения с соседями. Мы помогаем им решать стратегические задачи: подсказываем, какие виды вооружения нужно закупить, какие бригады сформировать, какая у них должна быть структура. Или, например, как организовать службу пограничных войск. Своих специалистов высокого уровня они еще не вырастили, а наши профессионалы советской военной школы обучают их. Еще мы помогаем устанавливать в других странах проект умного города — симбиоз путинских достижений в области слежки.

Нет, наша компания — это не Пригожин и не ЧВК Вагнера, мы милитаризированный консалтинг — без поставок оружия и прочего. Вообще, продавать оружие могут только люди уровня первых лиц. Поэтому ЧВК Вагнера не существует — есть ЧВК Путина. 700 вооруженных от ушей до зубов ********* [болванов] вылетают из аэропорта Жуковский на военно-транспортом самолете — это как? Это частная военная компания согласовала, что ли? Нет, это просто подразделение российской армии.

Я не жалею, что пошел в полицию. Служба там дала мне понимание, какую ненависть к системе я испытываю. Нет, есть в полиции достойные офицеры, которых я уважаю. Не все занимаются подбрасыванием наркотиков Ивану Голунову, и не все МВД — это Центр «Э» и ОВД «Дальний». Например, убийство Немцова расследовали за две недели. И исполнителей нашли, и заказчиков. Все найдены, но дело просто не расследуется (предполагаемый организатор убийства Руслан Геремеев, родственник высших чиновников Чечни, не был допрошен, потому что не открыл дверь следователю. — Прим. ред.). Но хороших полицейских становится все меньше. Огромное количество милиционеров не любит быть милиционерами. Мой знакомый полковник — хороший человек, отлично ловит преступников, но любит путешествовать и мотоциклы. Как уволился, стал на глазах преображаться.

По вечерам я получаю второе образование, учусь на государственно-политическом управлении. Я бы хотел попробовать куда-то избраться, меня привлекает законотворческая деятельность. Нормальное будущее России лежит в парламентской плоскости, потому что любой добрый царь становится в конечном счете недобрым.

Я бы с удовольствием занимался политической деятельностью, но у нас ее нет. Есть только героические люди, которые пытаются открыть окно возможностей, но рано или поздно оно все равно откроется. Я думаю, в ближайшее время, после выборов в Госдуму в 2021 году. Когда вся страна забетонирована — это, конечно, хорошо: тихо спокойно, только не растет ничего.

Мусора — позор России?

Скрыть

Сейчас да. Основная задача полицейских — действовать по закону. А заявления на суде, что пластиковый стаканчик принес невообразимую боль и мог убить, лишают офицера чести. Этого кто-то дернул за рукав, другие пять ********* [болванов] не смогли одного задержать и сломали себе руки, и парень теперь должен сесть на три с половиной года. Это позор, это мусора.

*имя изменено по просьбе героя

Роман Павлухин, 39 лет

Классический сценарий жизни после полиции — это работа охранником. При этом в полицию Роман пошел по примеру отца и деда. Почти всю жизнь работал в конвое, но считает эту работу бесполезной, потому что конвоир не сильно отличается от бревна. Работа в охране нравится Роману намного больше.

Когда сын сказал, что хочет в полицию, я ответил: «Только через мой труп»

После реформы полиции многое изменилось. Полиция работает хуже милиции раз в пять. Попробуйте как-нибудь ночью дозвониться в отдел полиции. В лучшем случае два отдела из десяти возьмут трубку. Остальные либо игнорируют, либо сбрасывают.

Еще одна проблема — время реакции наряда полиции на сообщение. Еду как-то ночью с полной машиной мимо гадюшника на Тверской — Crazy Daisy. Прямо на проезжей части толпа избивает двух парней. Я выходить из машины не могу, потому что перевожу подозреваемых, и по громкой связи говорю, чтоб прекратили драку. Они оттащили ребят за шкирку на тротуар и продолжили пинать. Звоню в Тверской ОВД, говорю, что убивают, прошу прислать наряд разогнать быдлятину. Мне в ответ: «А ты что там делал? Ну и проезжай дальше, куда ехал». Я звоню дежурному по округу, который обещает «вставить шпильку» дежурному Тверского ОВД. В итоге наряд туда приехал спустя полтора часа после того, как я позвонил. И конечно, ничего не обнаружил. Происходит это потому, что народ у нас ****** [измучен]. Не измотан, а именно ****** [измучен].

Конвоир — это бревно

Мой дед был сотрудником милиции, а отец военный, поэтому еще с детства было понятно, что моя жизнь пройдет в погонах. С 13 лет я учился в кадетке, тогда же первый раз прыгнул с парашютом. После армии пошел устраиваться во вневедомственную охрану при ОВД, где работал сослуживец отца. Работал сутки через трое, ездил по району возле трех вокзалов и «Проспекта Мира».

В 2003 году я накосячил. Ехал с работы после двух смен, то есть за сутки спал часа четыре. В электричке после пива с коллегами меня разморило, я заснул и уехал до конечной. Разбудили меня сотрудники ОВД. Я, не разобравшись, начал махать кулаками — вел себя не совсем адекватно и ******* [потерял] служебное удостоверение. После этой истории меня начали выживать из отдела. То брюки не глажены, то еще какая-то мелочь. В итоге меня перевели в конвойное подразделение.

Единственное, для чего нужен конвой, — это вес, потому что если пристегивать подозреваемого рука к руке, то ему будет тяжело потом это бревно тащить. В целом же наша задача — перевозить подозреваемых и не дать им сбежать. Я и балетмейстера, облившего кислотой Цискаридзе, возил, и Pussy Riot, и Мирзоева не единожды. Часто мне приходилось работать, по сути, курьером и возить подозреваемого туда-сюда, чтобы он поставил подпись. Все потому, что следователю было лень выходить на улицу. И вот четыре вооруженных сотрудника полиции и автомобиль выпадают из-за этого на полдня. Возить подозреваемого на продление срока содержания — тоже никому не нужная процедура. Зачем личное присутствие, если в каждой тюрьме есть оборудование для видеосвязи?

Худшее в полиции — это политика «давай-давай». Звонит тебе начальник и говорит: «Все бросай и вали туда — надо кого-то отвезти в суд». Но как это возможно? По приказу заявка на перевозку должна подаваться за несколько суток. Но какой-то следователь просыпает сроки, потому что у них недобор кадров. И вот я вместе с четырьмя подчиненными должен ехать. Естественно, я сопротивляюсь и ругаюсь. Работать нужно по закону не только сотрудникам, но и начальству. Если у всех будут социальные гарантии, то и другое отношение будет. Вообще считаю, что нужно в три раза увеличить зарплату полицейских и сроки за должностные преступления.

Я считаю, что ненависть к ментам идет сверху. Правительству неинтересно панибратство с цепными псами самодержавия, поэтому оно их стравливает между собой и с гражданскими. Пример: московские и областные полицейские выполняют одну и ту же работу, но московские работают 1/3, а подмосковные работают 2/2 и получают меньше.

Между гражданскими и полицейскими тоже разжигают конфликты. Пример: разгоны митингов. Людей выдернули в выходной, все планы отменились. И человек уже зол, уже на нервах. Поэтому малейшее действие, которое в обычной ситуации он бы воспринял нормально, приводит к агрессии. Обычные же люди недовольны властью, но до власти они дотянуться не могут. А до постовых могут.

В год, когда я уволился, вместе со мной ушло еще восемь человек из 40, то есть 20 %. Страх перед увольнением был. У меня же ни профессии, ни образования, я на гражданке всего месяц был после армии. При увольнении мне должны были выплатить семь окладов в течение двух месяцев, но все не платили и не платили. Даже писал письмо на сайт МВД, на которое мне ответили, что «в связи с большим количеством увольнений и недостаточным финансированием денег пока нет». Когда я собрался уже судиться, заплатили.

Охрана лучше полиции

Я проработал 19 лет, но всегда старался дистанцироваться от говна, поэтому сильных изменений после увольнения не ощутил. Первым делом купил жене бутылку вина, а себе стакан водки. Потом устроился охранником в РЖД.

Зарплата у меня невысокая — 35 тысяч. Плюс есть бесплатный проезд и пенсия. Получается, порядка 50 тысяч. А в полиции я получал около 45. Сейчас то же самое, только без нервотрепки. Курю полпачки в день, а когда работал в полиции — минимум три скуривал. Сейчас я спокоен как удав. Никаких скандалов. На работе читаю книги, смотрю видео. Недавно Пикуля прочел, «Барбароссу».

У меня нет никаких ограничений и преград в жизни, все ворота открыты. Ограничивает только действующая ипотека. Еще 15 лет платить, но по-другому никак. Я бы хотел иметь дело: наверное, занялся бы сельским хозяйством — разводил рыбу в прудиках. Или открыл бы для жены парикмахерскую. Если бы МВД выплатило мне компенсацию вовремя, я бы взял кредит в 250 тысяч рублей, и мне хватило бы, чтобы открыть салон в Посаде. Но выплачивали деньги частями и с опозданием, а кушать-то надо.

Когда сын сказал, что хочет в полицию, я ему ответил: «Нет, только через мой труп». А какой смысл туда идти? За что? Я хотел бы быть как мой дед: в родном городке он работал сержантом, пользовался уважением, его считали правильным мужиком. Но в нынешней полиции это почти невозможно.

Мусора — позор России?

Скрыть

Позор России — это не мусора. Кто так говорит, слишком льстит себе и государству. Лицемерненько при населении в 146 миллионов человек делать позор из несчастных 800 тысяч сотрудников МВД. Так что вопрос не провокационный, это, скорее, глупый лозунг, рассчитанный на не очень умных людей.

МУС — это Московский уголовный сыск, предтеча МУРа. Отсюда и «мусор» — жаргонизм, околоуголовных кругов того времени. Наше общество торопится жить, поэтому везде ставит штампы. Носишь красный — коммунист, зеленый — эколог. Про голубой пояснять? А ведь я про цвета радуги. Так же и здесь.


фотографии: обложка, 1, 2, 3, 4, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16 — Дарья Трофимова, 5, 6, 7, 8 — Мария Кушнир